Другой великий советский композитор Арам Хачатурян писал ему: «От нашей эпохи останутся в истории музыки единицы. Среди очень немногих останешься ты. Гомер нашей эпохи». Редко так говорят великие о великих.

 

 

Писать о песнях Соловьёва-Седого очень легко. Назови две-три из них наиболее известных, и тебя поймёт и стар и млад: у всех они на слуху и не надо никому доказывать очевидное, что их автор — великий музыкант.

Писать о песнях Соловьёва-Седого очень трудно. Как ни пытайся объяснить суть песни, ставшей народной, мало в этом преуспеешь, пока твой слушатель не пожелает спеть её. Спеть задушевно. Когда это случится, объяснять уже ничего не надо: коснулась песня души и вошла в неё. Таковы песни Соловьёва Седого — они вошли в душу народа, в его музыкальную память.

Невозможно познать тайну происхождения музыкально гения. Но возможно познать её истоки. Их надо искать в детстве и отрочестве.

Василий Павлович Соловьёв-Седой родился в крестьянской семье. Дед его, Павел Соловьёв, помнил крепостное право, реформу 1861 года. Отец, тоже Павел и тоже крестьянин, после службы в царской армии ушёл «в люди» — в Петербург. Долго бедствовал и брался за любую работу. Счастье улыбнулось ему, когда он устроился дворником в дом на Обводном канале.

Мать композитора Анна Фёдоровна — крестьянка с Псковщины. В Петербурге, куда она приехала на заработки, вышла замуж за Павла Соловьёва. Он работал уже старшим дворником на Старо-Невском, в доме 139, когда родился второй сын в их семье — Василий. Анна Фёдоровна долгое время работала горничной у знаменитой певицы Анастасии Вяльцевой. Крестьянская дочь, в юности сама служившая горничной, Вяльцева заметила музыкальность красивой псковитянки и готова была пристроить её в хористки. Но судьба распорядилась иначе: Анне Соловьёвой нужно было растить детей, быть хозяйкой в семье. Но любовь к пению и умение петь красиво, с душой остались у неё на всю жизнь. От матери да тёти Нюши (Анастасии), младшей сестры отца, унаследовал Василий Павлович любовь к русской песне. На склоне лет он часто признавался: «Мне ближе крестьянская распевная песня».

В детстве маленький Василий впитывал в себя крестьянскую и городскую народную музыкальную культуру. Его друг детства, друг всей его жизни, Александр Фёдорович Борисов — народный артист СССР, великий русский советский актёр — называл дворницкую, где собирались сослуживцы отца будущего композитора, первым музыкальным университетом.

Часто Анна Фёдоровна, занимаясь хозяйством, ставила днём пластинки, подаренные ей Анастасией Вяльцевой. Чудодейственное вяльцевское пение просилось в душу:

 

 

В детские годы Василий Соловьёв наслушался и псковских грустных песен в деревне, куда отправляли его к родителям матери. Но чаще проводил он лето на родине отца — в деревне Кудрявцево, откуда возвращался повзрослевшим, с волосами, совсем белыми от солнца. Отец ласково называл его седым. «Седой» — такое прозвище дали ему дворовые мальчишки. Кто думал тогда, что оно войдёт в фамилию, известную всей стране и миру, — Соловьёв-Седой?!

Первыми музыкальными инструментами, на которых в мальчишестве научился играть Василий, был струнные народные — балалайка (драгоценный подарок отца) и гитара. К фортепиано его приобщило «немое» кино. В небольшом кинотеатре «Слон» он заметил у экрана пианино и упросил киномеханика разрешить ему попробовать клавиши. Быстро подобрал по слуху «Светит месяц». Взялся носить киноленты, помогал их «прокручивать», убирал зал, за что ему позволено было ежедневно по утрам садиться за пианино. Довольно скоро у Василия Соловьёва появился свой фортепианный «репертуар», и хозяин кинотеатра пригласил его сопровождать фильмы музыкой за весьма скромную плату. Она была нелишней в голодные годы Гражданской войны. С двенадцати до шестнадцати лет исполнял роль тапёра, стараясь играть известные танцы по-своему, варьируя музыку. С шестнадцати лет стал работать пианистом-импровизатором в клубах, на ленинградском радио для сопровождения утренней гимнастики.

Сочинению музыки, по признанию самого Василия Павловича, он начал учиться поздно — в 1929 году, когда ему было уже 22 года. В этом году поступил в Центральный музыкальный техникум на композиторское отделение. Перед Василием Соловьёвым открылся путь к постижению тайны музыкального искусства, к выражению и профессиональной огранке его громадного таланта. Здесь остановимся, чтобы сказать о том, что в советской стране путь для творческого самовыражения открывался каждому, кто этого желал и имел для этого волю мужество и целеустремлённость. Впервые в истории человечества так произошло: не по деньгам, не по частной собственности родителей, а по труду и таланту получали их дети право заявить себя в производстве, науке, культуре. Интеллигентами в первом поколении становились те, чьи родители вышли из социальных низов.

Василий Соловьёв — сын дворника и горничной-служанки — стал всемирно известным композитором. Его друг Александр Борисов — сын прачки и кухонного работника — великим актёром, сыгравшим главные роли в классических произведениях советского киноискусства (к/ф «Академик Иван Павлов», «Мусоргский»). Подобных примеров не счесть в советское время. Мы относились к тому, как к само собой разумеющемуся. Увы, только когда это время было прервано, задумались: а ведь оно являлось эпохой всемирного значения!

…В музыкальном техникуме Василий Соловьёв учился по классу Петра Борисовича Рязанова — выдающегося педагога-наставника многих советских композиторов. Через его руки прошли, как говорится, Иван Дзержинский, Никита Богословский (учились вместе с Соловьёвым-Седым), позже — гениальный Свиридов. Техникум был именитым музыкальным учреждением. В разное время в нём преподавали крупнейшие музыканты-исследователи: Б.В.Асафьев, В.В.Щербаков, их молодые коллеги, также известные и авторитетные в музыкальных кругах: Ю.Н.Тюлин, Х.С.Кушнарев, М.А.Юдин. Неслучайно, когда в 1931 году закрылось композиторское отделение техникума, все его студенты были переведены в Ленинградскую консерваторию. Сохранился и класс П.Б.Рязанова. Соловьёв-Седой многому научился у него, как у носителя классической русской музыкальной культуры, мастера импровизированных переложений — обработок русских народных песен. Но прежде всего он научился у него мелодике, чувствительности к музыкальной интонации и русскому художественному слову. На последнем остановимся особо.

Уже будучи выдающимся мастером песенного жанра, В.П.Соловьёв-Седой вспоминал уроки Рязанова: «Он учил нас форме на произведениях художественной литературы. Читая нам рассказ Чехова «Ванька», Рязанов особо отмечал, что изложение, насыщенное юмористическими деталями, завершается трагической по существу концовкой (письмо мальчика к дедушке не дойдёт), и обсуждал с нами, как такое построение рассказа можно было бы отразить в музыке. Другой рассказ Чехова — «Полинька» — служил примером «полифонической» формы, основанной на «контрапункте» внешнего и внутреннего действия. Разбирали мы строение романа «Анна Каренина» Толстого, также делая выводы для музыки».

Чувствительность Соловьёва-Седого к русскому художественному слову, в особенности поэтическому, была уникальной. Он никогда не сочинял так называемой музыкальной рыбы, под которую подгонялись слова песни. Если текст был не музыкален, не имел свободного музыкального дыхания, он его решительно отвергал.

В консерваторские годы В.П.Соловьёв-Седой создал немало музыкальных произведений. К 1935 году их насчитывалось уже двадцать четыре: музыка для театра, лирическая поэма для симфонического оркестра, пьесы для скрипки и фортепиано, фортепианный концерт и др. В эту же пору он начинает свой путь к гражданской и лирической песне. Многие из сочинённых им песен («Выходи сегодня на залив», «Другу», «Гибель Чапаева», «Служили два друга») обратили на себя внимание музыкантов и известных эстрадных певцов. Ирма Яунзем исполнила «Гибель Чапаева» в Большом театре в сопровождении оркестра народных инструментов. Леонид Утёсов включил в свой репертуар «Казачью кавалерийскую» Соловьёва-Седого. Но ни одна из названных песен не получила признания в народе — не стала массовой. Однако их автора заметил великий И.Дунаевский. Он сумел разглядеть в нём незаурядный музыкальный дар.

Поэт Александр Чуркин, на стихи которого Соловьёв-Седой написал не одну песню, оказался в конце тридцатых свидетелем такого диалога Утёсова с Дунаевским.

— Пожалуй, ты единственный, — говорил Утёсов, — кто может сочинять такую мелодию, что люди запоют её прямо по дороге с концерта.

— Нет, почему же? — возразил Дунаевский. — На ленинградском музыкальном небосклоне восходит новая звезда — молодой Соловьёв-Седой. Не хочу быть пророком, но уверен: ему суждено большое плавание…

 

 

Время большого плавания композитора в мире лирической музыки, которая впоследствии прославит его, ещё не наступило. В тридцатые годы страна строилась. Внимание к песне возросло, но к песне маршевой, призывной, бодрой. Советская песня в те годы была больше средством массовой агитации, нежели средством духовного откровения и отдохновения. Да и в советской поэзии лирическое направление (а оно в песенной музыке Соловьёва-Седого главенствующее) не проглядывалось. В начале тридцатых Марина Цветаева верно заметила: «Маяковский на песню не способен, потому что сплошь моторен, ударен и громогласен… Пастернак на песню не способен, потому что перегружен, перенасыщен и, главное, единоличен… Певучее начало России расструенное по небольшим и недолговечным ручейкам, должно обрести единое русло, единое горло…» Певучее начало России обрело единое русло с началом Великой Отечественной войны. Казалось бы, на войне не до лирики. Но именно война, как самое страшное духовное испытание народа, востребовала русскую лирическую песню. Песню распевную, протяжную, интимную. В Великую Отечественную именно такая песня, как и встарь, оказалась близка солдатской психологии. Она духовно связывала воина с родными и близкими, с которыми война его разлучила. Она была подобна молитве, без которой не укрепиться духом перед смертным боем.

Уже на третий день войны, 24 июня 1941 года, в радиоэфире прозвучала первая песня Соловьёва-Седого из созданных им в годы Великой Отечественной — «Играй, мой баян». Первый её исполнитель — Александр Борисов. Он пел не сильным, но удивительно интонационно богатым голосом. В годы войны Василий Павлович убедился: для распространения песни в народе нужны не только и не столько голосовые, сколько актёрские данные; без них создать «образ» песни невозможно, невозможно «сыграть» её так, чтобы она легла на душу и была ею принята.

Первая лирическая военная песня Соловьёва-Седого получила отклик в народе, её поют и поныне. Но подлинно народной стала другая песня композитора — «Вечер на рейде». Она прославила его имя. Расскажем о её рождении.

В августе 1941 года В.Соловьёва-Седого вместе с поэтом А.Чуркиным направили в порт, где они, как и тысячи ленинградцев, растаскивали бревна, убирали территорию, чтобы уменьшить опасность пожара от зажигательных бомб. По окончании длинного трудового дня присели отдохнуть на борту разгруженной баржи. Был поздний ленинградский вечер. Ничто не напоминало о войне. В заливе, окутанном синей дымкой, стоял на рейде корабль. С него доносилась тихая музыка: кто-то играл на баяне. Когда отправлялись домой, композитор сказал: «Чудный вечер. Стоит песни».

По возвращении домой Чуркин засел писать стихи, Соловьёв-Седой — музыку. Композитор нашёл интонацию песни в словах, которые возникли у него как бы сами собой: «Прощай, любимый город». В них услышал щемящую грусть от расставания с родным Ленинградом. Через три дня родилась новая песня — «Вечер на рейде». Композитор и поэт понесли её на Зодчего Росси, в дом композиторов. Там песню нашли слишком спокойной, даже заунывной и, как было сказано, не отвечающей требованиям военного времени. Соловьёв-Седой отложил песню.

Песня «Вечер на рейде» валялась в его чемодане год. После того как вокруг Ленинграда замкнулось кольцо блокады, Соловьёв-Седой, незадолго до этого эвакуированный в Оренбург, вновь представил свою песню на суд коллег. Они назвали её «цыганщиной». Композитор опять отложил песню. В марте 1942 года она получила фронтовое крещение и стала народной.

Вот как это произошло. Соловьёв-Седой с созданной им театральной бригадой «Ястребок» давал концерт в солдатской землянке. До передовой было полтора километра. Слушатели — не более тридцати солдат. Концерт уже шёл к концу, когда композитор решился сам спеть «Вечер на рейде» под аккордеон. Сам себе и аккомпанировал. Он тихо запел, обращаясь к бойцам:

 

 

Когда третий раз прозвучал припев — «Прощай, любимый город!», его тихими голосами подхватили все слушатели. Автора попросили продиктовать слова, а потом и спеть песню вместе со всеми. Такого ещё никогда не было в жизни композитора: люди запели его песню, которую раньше не слышали. За несколько дней песня разлетелась по всем фронтам. Её слова передавали по полевым телефонам связисты. Ночью по телефону они пели её под баян. Песню пели на фронте и в тылу. Она стала любимой народом.

Песня «Вечер на рейде» давно признана одним из шедевров русского советского песенного искусства. Но до сих пор музыковеды доискиваются тайны её удивительной музыкальной простоты и силы.

Как уже говорилось, Соловьёв-Седой был взыскателен к поэтическому слову. Он обладал незаурядным литературным даром. Ряд его песен сочинён им на собственные стихи. В одной из них он так определяет духовное назначение песни для солдата, готового взглянуть в глаза смерти и победить её:

 

 

Большим событием жизни, поворотным для творчества, считал Василий Павлович встречу в 1942 году с поэтом Александром Фатьяновым. В его стихах, говорил композитор, он слышал русскую речь, русскую природу. Видел и чувствовал близкий ему русский советский уклад жизни. А.Фатьянов, родившийся в старинном городе Вязники, выросший в Мстерских лесах, был, как и Есенин, поэтом русской души, русской лиричности.

Фатьянов сочинял стихи так же, как Соловьёв-Седой — музыку. Если могли быть соавторы, созданные жизнью, чтобы работать вдвоём, так это Алексей Фатьянов и Василий Соловьёв-Седой. Вместе они создали сорок песен, многие их них вошли в золотой фонд советской и мировой песенной культуры.

Вершиной их творчества можно назвать самую знаменитую их песню «Соловьи». Создана она в 1943 году. Ещё лилась кровь и гибли советские парни, но победа уже была близка. Это каждый понимал на фронте и в тылу. И каждый знал, что заплатить за победу придётся ещё дорогой ценой.

Фатьянов написал лирические стихи о соловьях, в которых выразил единство человека, природы, живого мира в предощущении торжества жизни над смертью:

 

 

Фатьянов прочёл стихи Соловьёву-Седому, и тот услышал в них музыку. Фатьяновские строки вызвали у композитора драматичные размышления: «Умирать всегда тяжело. Вдвойне тяжело умирать накануне победы, не дождавшись её торжества. Мы много говорили об этом, и вдруг… соловьи, лирика…». В один присест Соловьёв-Седой написал песню. Она стала гимном жизни на войне. Всё в ней — и грусть по родному дому, и ощущение весны, и ожидание победы — конца проклятой войны, и тяжкий труд солдатский. И нежное чувство (не надо стесняться сказать это) любви к советскому солдату:

 

 

Песня быстро докатилась до передовой. В ней общенародное чувство передано через личное переживание, напевна и широка мелодия, доверительны интонации. Всё это характерно для песенного творчества Соловьёва-Седого. Его песни военных лет стали народными, потому что народна почва, на которой они произросли, — русская лирическая песня. Она отличается не только светлой грустью, но и простором свободного звучания, необычайной эмоциональной силой. Когда слушаешь «Соловьи» Соловьёва-Седого в сопровождении хора, то кажется, что песня улетает в небо, всё выше и выше, в заоблачную даль.

В песнях военных лет, созданных великим композитором, запечатлены не только солдатская грусть и весёлый нрав народа-победителя («На солнечной поляночке», песни из к/ф «Небесный тихоход» и др.). Запечатлены в них гнев и боль народа. Его «Песня мщения» (1942) звучала как песня-плач русских матерей. Война — трагедия народа. От неё муки души, от неё и эпос. С ним мы встречаемся в послевоенных песнях Соловьёва-Седого «Это было в Краснодоне», «Баллада о солдате».

И всё же главенствующей в его творчестве была неторопливая русская лиричность, таящая в себе тихую любовь к России. Она, эта лиричность, очаровала весь мир, как только он услышал «Подмосковные вечера». Эта песня написана в 1956 году. Она была одной из пяти песен, которые создали музыкальный фон хронико-документального фильма «В дни спартакиады» (о первой спартакиаде народов СССР). Соловьев-Седой оценивал её как очередную хорошую песню — не более. Он искренне удивился, когда «Подмосковные вечера» удостоились первой премии и Большой золотой медали на международном конкурсе песен, который проводился в дни Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Москве летом 1957 года. В этом удивлении — величие большого Мастера.

«Подмосковные вечера» стали песней-символом. Музыкальным символом России для всего мира. В фортепианном исполнении они звучали на концертах знаменитого американского пианиста Вэна Клайберна. Известный деятель английского джаза Кенни Болл сделал джазовую аранжировку песни Соловьёва-Седого и выпустил пластинку с записью под названием «Полночь в Москве».

Когда в 1966 году молодой советский вокалист Эдуард Хиль на Международном конкурсе эстрады в Рио-де-Жанейро пел «Подмосковные вечера», зрительный зал подхватил песню со второго куплета. Сегодня её знают и поют почти во всех странах мира вот уже полвека. В чём секрет огромной популярности «Подмосковных вечеров»? Он заключается в истине, которой всегда следовал в своём творчестве Соловьёв-Седой: только подлинно национальное становится интернациональным.

 

 

Русское национальное начало мы слышим во всей музыке Соловьёва-Седого. Оно и определило её всемирное признание. Великий музыкант — один из самых советских и самых русских композиторов. Как и классики русской музыки, он исходил в своих творческих исканиях из русского фольклора. Потому и стал одним из основоположников советской музыкальной культуры, её классиком. Любил музыку Петра Ильича Чайковского и северную музыку Яна Сибелиуса и Эдварда Грига за её глубоко национальное звучание.

Уже в шестидесятые годы ХХ века Соловьёва-Седого тревожило проникновение в советский духовный мир массовой западной культуры. Пророческими были его беспокойные размышления в те годы: «За рубежом сейчас много пишут и говорят о массовой культуре, о том, что народу чужда и недоступна подлинная культура: Рафаэль и Бетховен, Шекспир и Петрарка, что народу нужны битлы, комиксы, дайджесты, вестерны, то есть весь тот суррогат искусства, который легко усваивается, легко одурманивает и легко оболванивает. Варварские попытки пересказать «Гамлета» на пяти страничках карманного формата или «Одиссею» — на трёх, давать рисунки с кроткими, как пулемётная лента диалогами вместо романа, повести или рассказа, джазовые вопли вместо музыки, хриплый шепоток вместо песни, грубый рисунок вместо живописи — всё это проявления знаменитой и зловещей массовой культуры» (1965).

Как будто о сегодняшней России сказано, а ведь этим словам композитора более сорока лет.

Теперь, когда массовая культура Запада поработила духовную жизнь России, иначе относишься к предостережениям великого художника. Тогда казалось, что сказанное верно, но к нам оно прямого отношения не имеет. Но именно тогда композитор бил тревогу:

«Я за широкое народное творчество, потому что уверен: народ — превосходный наставник не только в области языка, но и в области музыки. Но я решительно против музыкальных подделок, против того слезливого надрыва, который часто передаётся шепотком в микрофоны на некоторых танцевальных площадках и в концертных эстрадах. Я против опошления песни, против нарушения того единства её поэтического и музыкального образа, народных корней, национальной самобытности…

…В лексиконе Эллочки было тридцать слов. У многих авторов песенных текстов не больше, а в музыкальном арсенале ещё меньше — поётся всё на одной ноте. Но людоедка Эллочка имела, по крайне мере, то преимущество, что она не требовала трибуны…

…Я не против гитары, не против самодеятельности, не против менестрелей и бардов. Но я решительно против того, чтобы нашей молодёжи навязывали косноязычность, блатной лексикон, хриплый шепоток, музыкальный примитив» (1965).

Сегодня, во времена всевластия шоу-бизнеса, весьма значимы для нас утверждения гениального композитора-песенника:

«Всё большее место стала занимать некая универсальная, унифицированная не только лексика, но и музыка…

…Мода, как гонконгский грипп, пронесётся ураганом и уйдёт в небытие. Гораздо сложнее, опаснее, хуже, когда люди пытаются сокрушить основы нашей национальной культуры, корчевать народные истоки и в особенности навязывать чужие интонации и чуждые нравы…

…Нельзя ни при каких условиях нельзя механически переносить особенности французских шансонов, латиноамериканских песен, негритянских спиричуэлсов на нашу русскую почву» (1971).

Что касается моды, то её сегодня заказывают для России на Западе. Заказывают моду на умственное и нравственное распутство, на бездуховность. Из моды делают политику: чем меньше русского, национального в человеке, тем лучше для его хозяев — легче им управлять. Чем более бессмысленна песня, которую делают модной, тем более послушны её потребители. Она для них как наркотик: подменяет реальный мир виртуальным. Главным становится — не думать, не переживать.

На эту, ещё мало кому зримую опасность в советское время одним из первых в тогда несокрушимом СССР обратил внимание Соловьёв-Седой. Великие художники предчувствуют беду много раньше, чем общество.

Наш очерк о великом советском русском композиторе не будет завершён, если мы не скажем о его любви к Ленинграду. Его признание в ней известно истинным ленинградцам: «Я люблю свой город до самозабвения. Моя тема — это Ленинград. Моя привязанность — это Ленинград. Моя гордость — Ленинград». Он мечтал о том, чтобы его песня о родном городе, написанная на слова А.Фатьянова, жила долго:

 

 

Композитор мечтал и о том, чтобы вечерами у знаменитых архитектурных, парковых ансамблей и памятников звучала музыка. Придёт время и, скажем, на площади Победы и в парке Победы тёплым ленинградским вечером прозвучат «Соловьи», «Вечер на рейде» Соловьёва-Седого.

Мы слушаем его прекрасные песни и слышим в них великую советскую эпоху. Она живёт в них и будет жить веками.

Его песни дают нам духовную силу. Очищают и укрепляют нас. Вселяют веру и напоминают нам: мы — русские, мы — советские. Они — музыкальная память народа о Великой Отечественной войне, о Великоё Победе. Память эта вечна.